Кудесник
Об адекватности теоретического знания
(c)

Рассматривается вопрос об отношении создаваемых нами в процессе познания картин, образов мира к самому реальному миру - их прообразу и предмету познания.

Принято считать, как само собой разумеющееся, что науку интересует истина. Объективная истана об объективной реальности.

На самом деле наука зачастую может себе позволить отказаться от более точной (в смысле совпадения расчетных данных с экспериментальными результатами) модели предмета ради более ясной. Может показаться парадоксом, но такой "добровольный самообман" приближает к истине, а не отдаляет от нее.

К примеру, законы Гука, Менделеева-Клапейрона, Ома и многие другие линейны. При том, что реальные пружины, газы, проводники ведут себя гораздо более сложным образом. Но идеализированные линейные модели, описывающие факты заведомо менее точно, дают в познавательном плане гораздо больше, чем эмпирически полученные закономерности с нелинейными членами. Вторые точнее лишь в количественном плане, тогда как первые качественно более адекватны.

Пожалуй, для техники, для приложений на первое место выходит именно количественная точность. А для "чистой" теоретической науки важнее качественная адекватность.

Безусловно, и ultima технология, и "чистая" теоретическая наука суть абстракции, в реальности не существующие. Но, поскольку это эссе теоретическое, я буду считать эти абстракции допустимыми в данном контексте. Такая дихотомическая модель науки хоть и неточна, зато адекватна (как всякий программист, не могу отказать себе в наслаждении рекурсивностью)

Повышение точности эксперимента может приводить к получению все более сложных по виду эмпирических зависимостей, к дифференциации исследуемых явлений и дроблению картины мира. Но это только феноменологическое описание, никак не проникновение в сущность вещей. А создание теоретических моделей все более высокого уровня абстракции, наоборот, стремит к объединению, интеграции представлений о всевозможных явлениях, о сведении мироздания к единым основаниям.

Между прочим, чрезмерное повышение точности экспериментального "сырья" может даже повредить познанию. Кеплер открыл законы движения планет, изучая результаты многолетних наблюдений Браге. В пределах погрешностей точки достаточно хорошо укладывались на эллипсы. Имея результаты Кеплера, Ньютон построил теорию тяготения, из которой далее развилась небесная механика, которая, в свою очередь, позволила предсказать возмущения (отклонения траекторий планет от эллиптических), которые и были обнаружены при более точных, чем у Браге, измерениях. А теперь предположим, что Кеплер изначально обладал бы сверхточными данными об орбитах пленет... Тогда уже нельзя было бы сформулировать закон об эллиптической форме орбиты. Вследствие чего построение теоретической механики было бы сильно затруднено. В нашем воображаемом варианте развития науки введение лишних эмпирических фактов, для теоретического осмысления которых еще не подготовлена база, лишь повредило построению последней.

Теория без фактов пуста. А факты без теории бессмысленны.

Еще одна иллюстрация того, что за эмпирическими "деревьями" теоретического "леса" не видно -- новелла Борхеса "Фунес, чудо памяти". Человек, получивший способность абсолютно точного чувсвтенного восприятия, теряет способность к абстрактному мышлению. Ведь даже глядя на две напечатанные на бумаге быквы "А", которые нам кажутся совершенно одинаковыми, он видит в них столько различий (например, микроскопические деяекты шрифта, проглядывающие из-под краски волокна бумаги и т.д.), что оказывается просто не в силах понять, как могут другие люди называть одним и тем же термином "буква А" столь несхожие объекты.

Таким образом, постижение реальности должно проводиться одновременно и параллельно по двум направлениям, экспериментальному и теоретическому (соответственно, феноменологическому и сущностному), причем шаги в этих направлениях должны быть поочередными и соразмерными.

Рассмотрим теперь отдельно теоретические модели, ориентированные по определению на постижение сущности вещей. Полагаю, что распространенное убеждение, будто эти модели говорят о самих вещах и процессах объективного мира, есть миф -- отголосок мифа Платона об эйдосах и средневековой концепции реализма (примата универсалий). Это воззрение имеет своим следствием гипостазирование, субстанционализацию умозрительных понятий науки.

Вместо того полагаю, что теоретические модели непосредственно говорят не о вещах per se, а о принятых нами фигурах научной речи и мысли, умозрительных условностях, которые, в свою очередь, уже говорят что-то о реальности.

Нет в природе ни интегралов с дифференциалами, ни энергии как таковой (т.е. энергии не кинетической и не потенциальной, не электрической и не тепловой, а "просто энергии", или "энергии в чистом виде", о которой так любят вещать писаки от науки). А есть единичные (но в изобилии) явления, такие, что их количественные меры обнаруживают некоторые устойчивые взаимосвязи. Вот эти-то способы связи наблюдаемых явлений мысленно отрываются нами от своего материального субстрата, наделяются самостоятельными именами ("энергия", "сила" и т.п.) и изучаются нами как нечто самостоятельное. И даже кажутся реально существующими.

В таком самообмане нет ничего вредного или опасного -- до тех пор, пока исследователь имеет в виду условность введенных абстракций. Ошибки и неадекватности начинаются тогда, когда об условности забывают - и тогда начинают говорить о словах, думая при этом, будто говорят об обозначаемых ими вещах.

Таким образом, когда говорят о постижении сущности чего-либо посредством теоретических моделей, то понимать это нужно как "создание ясности и стройности в своих представлениях о предмете", т.е., фактически, "постижение сущности своих представлений о предмете", а не как "вскрытие первооснований предмета как такового".

Кстати, в объективной реальности, как в мире единичных явлений, вообще нет первооснований. Таковые привносим мы -- вместе с нашими оценочными суждениями и с нашим непременным способом мыслить все, что видим, через призму иерархии понятий.

::: На главную :::